Тельман ЗАНГИЕВ и апокалиптический снег

28 февраля 2019 10:28

Если и были какие-то сомнения, то после очерка обозревателя «РП» Александра Рохлина сомнений не останется: воля и дорога в России едины и неделимы. Но что делать, если дорога наглухо завалена снежной лавиной? Рубить «пионерку».

На горную трассу сходит лавина в 1 миллион кубических метров снега. Сколько потребуется «КамАЗов», чтобы вывезти весь снег и освободить дорогу? При объеме кузова грузовика в 8 кубических метров.

Ответ — 125 тысяч «КамАЗов»…

Ответ неверный.

Ни одного «КамАЗа» не понадобится. И не потому, что столько грузовиков во всей Северной Осетии — Алании не найдешь. А потому, что снег здесь никуда не вывозят. А выбрасывают в пропасть. И делает это бригада дорожников. А в их числе машинист погрузчика Тельман Фесбулатович Зангиев.

Шутки шутками, а снега становилось больше с каждой минутой. Мы обрастали сугробами как снежные шары, из которых лепят снеговиков. Но шары, если верить физике, катятся вниз. Мы же катились строго вверх, к Рокскому ущелью и тоннелю, разделяющему Осетию на Северную и Южную. Я не мог нарадоваться. Снег обещал приключения. Но все мои спутники, включая Чермена Хасбиевича Губаева и Знаура Михайловича Макиева, пионерского оптимизма не разделяли. По сообщениям, лавина уже сошла на дорогу. А это означало автоматически, что Транскавказская автомобильная магистраль, проще — Транскам, закрыта для проезда в обе стороны…

Раньше, как известно, все было значительно проще. И жизнь действительно напоминала пареную репу… Если дорогу засыпало снегом, никто с этим не спорил. Иди поспорь с лавиной… Люди приспосабливались жить автономно. А когда очень было нужно, то лезли козьими тропами, на свой страх и риск, поверх лавин, под лавинами, сквозь лавины и проч. Цена риска была всем известна. Та же самая жизнь. Еще двадцать лет назад смерть собирала здесь обычный урожай — забирала себе человек 70–80 каждую зиму.

Когда дорога перешла из республиканского в федеральное подчинение, отстроилась, выросла и необыкновенно похорошела, урожаи сократились почти в те же 70–80 раз. Только теперь жизнь значительно усложнилась. Она стала требовать к себе постоянного внимания, как любимая, но легковозбудимая жена. Чуть что, сразу в крик — метель, сель и слезы ливнем с градом, а ты беги ее спасай, освобождай и приводи в чувство. Другими словами, Транскам — это теперь горячий кавказский роман в стихах. «Дорожник и Магистраль…»


Да, я люблю ее… но не позорной страстью,
Как объяснять себе привыкли вы любовь, —
Я не влеку ее к обманчивому счастью,
Волнуя сладостным напевом ее кровь.
Нет, я люблю ее как символ воплощенья
Доступных на земле возвышенных начал
Добра и истины, любви и всепрощенья,
Люблю ее как жизнь, люблю как идеал
.

Я не удивлюсь, если с этого вдохновенного признания великого осетинского поэта Коста Хетагурова начинается каждый рабочий день ехавших со мной руководителей владикавказского филиала ФКУ Упрдор «Кавказ». Как прочтут что-нибудь подобное, так сразу на коня, и вперед — любить ее, спасать дорогу… На всем Транскаме (164 км) всего 300 очагов схода лавин. То есть мест, где они регулярно собираются, очень вольно себя чувствуют и от любого чиха или удара козьего копытца сходят в бездну.

Имеются три совершенно исключительных экземпляра. Три очага по миллиону кубов снега. Площадь каждого — 275 млн гектаров… Мне даже представить себе такое страшно. Но вся эта громадина несется с гор со скоростью 400 км в час…

Как бы мне хотелось вдохновенно наврать, что я, простой волоколамский парень, собственными глазами видел прыжок «миллионника»! Это когда лавина падает в пропасть, полностью заполняет ее и, не вмещаясь, выпрыгивает с противоположной стороны пропасти (!) на дорогу огромным снежным языком. Меня бы тогда все зауважали…

Но такой чести я не заслужил…

Когда до Рокского тоннеля осталось десять километров, наше путешествие закончилось. Мы уперлись в белую стену. Эти последние десять километров — источник самых впечатляющих цифр. Из трехсот лавин здесь «прописано» 187. И один «миллионник».

Что здесь вообще может делать человек!? Существо, которое даже удара снежной пыли не выдерживает? (Типичная журналистская наглость — пугать читателя жуткими метафорами. Не объясняя, что плотность снежной пыли в двадцать раз выше плотности воздуха… Попробуй вздохни, если попал в облако, — пневмония и больше не жилец!) Так что здесь делает человек? Смотря какой человек… Я вот вру вдохновенно. А Тельман Фесбулатович Зангиев рубит «пионерку».

Рубить «пионерку» — это круто. На мой взгляд, это самая мужская работа, которую только можно себе вообразить на дороге, в окружении апокалиптического количества снега. Когда неотвратимый разгул стихии заканчивается, или хотя бы ненадолго стихает, или, что самое страшное, накрывает людей на трассе, Тельман Фесбулатович уже в седле. «Конь» у него, конечно, сказочно сильный. Других здесь не держат. Экскаватор-погрузчик с трехкубовым ковшом, на колесах выше человеческого роста, с цепями. Зангиев должен первым делом прорубить дорогу в снежном завале. Это и есть «пионерка».

А сам он, признаться, человек отнюдь не богатырского вида. Похож на камешек. Плотный, крепкий, но со всех сторон небольшой. Тем удивительнее, что именно он снежные горы с места на место передвигает и дороге жизнь возвращает с ловкостью и мужеством, ничем себя не выдающим.

Я ему говорю:

— Поехали?

А он мне:

— Поехали.

И мы поехали… то есть вгрызлись в стену, отщипнули кусок, подняли снежную массу над головой, дали задний ход, на площадке развернулись и, подъехав к обрыву, выбросили снег вниз.

— А там глубоко? — спросил я не без внутреннего трепета.

— А кто ж знает… — ответил Тельман, — может, мы уже передними колесами висим.

(Потом я, конечно, поинтересовался… для общего развития. Метров семьдесят еще бы летели…)

— А как же, — говорю, — семья такое терпит?

— Терпит, что остается. Переживает, конечно, — спохватился Тельман Фесбулатович.

А мы продолжаем. Уперлись… вгрызлись… оторвали… выбросили. Уперлись… вгрызлись… оторвали… выбросили… Уж насколько погрузчик здоров, а чувствуется, как он всем своим железным существом напряжен и дрожит, злится, отдувается. Пытается встать на дыбы и всю гору навзничь опрокинуть. А гора — ослепительно белая, плотная, непо-движная глыба. Там и сям из нее торчат куски вырванных или сломанных по пути деревьев. Высоты в ней с трехэтажный дом, а ширины по дороге метров сто…

Выходит, что Тельман только и делает, что роет новые снежные тоннели и сам же их разрушает. И мне не верится, что он за рулем погрузчика всего три года. А до этого обыкновенным электриком на шахте и на ГЭС всю жизнь прослужил. Шахты здесь, между прочим, не простые, а со свинцом и цинком. Их еще в конце XIX века открыли бельгийцы. И отец Тельмана там работал, и мама в шахтерской столовой. И жену Тельман здесь же встретил…

Он, вообще, самой что ни на есть местной выпечки. То есть родился, жил и продолжает это дело 45-й год подряд только здесь, на дороге между Осетиями, в селении Мизур. Ему эта дорога родная и знакомая до боли, как кому-нибудь другому аллейка в Тимирязевском парке или тропинка до огорода.

Только мало кто из людей столько раз жизнью рисковал ради своей аллейки, сколько это делают Тельман и прочие ребята из бригады дорожников. В этом мне пришлось убедиться почти немедленно. Пока мы грызли снег навстречу Рокскому («мы» — это сильно сказано, но так я хотя бы не чувствую себя бесполезным), пришло сообщение от лавинщиков, что погода продолжает ухудшаться, снег усиливается и надо сворачивать всякую работу.

— Еще разок, и на базу, — решил Тельман и развернул погрузчик.

И в этот момент я увидел очень редкое по своей красоте природное явление. Снег вдруг полетел не вниз, как ему по физике полагалось, а почему-то вверх, при этом он клубился, то есть вертелся волчком, буравчиком, змейкой. И воздух вдруг похолодел, словно где-то рядом открыли морозилку в большом холодильнике. И словно стеной двинулся на нас. Но Тельман Фесбулатович отчего-то не восхитился происходящим. Он сказал только:

— Дверь закрой.

В кабине погрузчика было тесно двоим, и я держал калитку открытой. Я закрыл дверь, и в этот момент…

Моя жена уверена, что я аховый бездельник и моя работа — сплошные развлечения. «Змейки» да «буравчики». Но в этот раз она могла и не дождаться бездельника из командировки…

Сзади нас что-то хлопнуло. Словно плоская плита упала плашмя. Так и есть. Когда снежное облако рассеялось и снег полетел обратно, то есть вниз, на дороге лежал кусок айсберга. Всего метрах в двадцати-тридцати от нас. Небольшая такая лавинка. Высотой чуть выше нашего погрузчика. Прилетела и лежит. Здесь мне показалось, что Тельман Фесбулатович перекрестился. И до меня дошло, что произошло. И я немедленно перекрестился… Так мы оказались в ловушке. Между двумя сошедшими лавинами.

— И часто у вас так случается? — спросил я.

Тельман вместо ответа пожал плечами.

«Значит, часто…» — решил я.

А он, ни слова не говоря, принялся рубить «пионерку» в обратном направлении. Я мужественно глядел наверх, пытался разгадать коварные намерения горы. И успокаивал себя мыслью, что дважды в одну воронку не прилетает. Но машинист погрузчика Тельман Зангиев словно читал мои мысли. Иначе с чего вдруг он сказал:

— Если лавина настигнет, когда ты внутри «пионерки», — верная смерть. Никогда не вылезешь… Снег в дыру слишком плотно набивается.

«Внутри “пионерки” — ни разу не смешно», — подумал я.

Только через час мы пробились к своим.

Все работы на сегодня пришлось сворачивать. Снег продолжал валить, демонстрируя свое полное равнодушие к нам и всем людям, пытавшимся попасть в Южную Осетию или выехать из нее. Иногда такое случается по несколько дней кряду. И тогда полки в магазинах республики угрожающе пустеют. И взять неоткуда.

— Нельзя об этом думать, — сказал Тельман на обратном пути.

— О чем?

— О том, что лавина может тебя накрыть. Иначе и работать не сможешь. Будешь только бояться. И совсем легко, когда кого-то вытащить надо с той стороны. Тогда вообще ни о каких лавинах не думаешь. О людях думаешь. Копаешь и копаешь…

Он замолчал и заговорил вдруг только через несколько минут.

— Я уже и считать перестал, — сказал он.

— Что считать?

— Сколько этих лавин за моей спиной сошло.

Тельман Фесбулатович улыбнулся как-то нехорошо. Я бы сказал, криво улыбнулся.

И начало смеркаться.  

Александр РОХЛИН
«Русский пионер», 28.02.2019

Поделиться статьей: